История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Впереди шли орлы и знамена; за ними длинной вереницей следовали разоруженные солдаты, подавленные горем, опустив глаза в землю. Победители стояли шпалерами по обе стороны; сначала они осыпали их оскорбительными упреками, грозили жестами и кулаками. Но, видя их смятенными, униженными, готовыми на все и покорными, они вспомнили, что это те самые воины, которые несколькими месяцами ранее, победив при Бедриаке, проявили умеренность в победе. Цецина, напротив, раздражал их, и они не могли без негодования смотреть на его торжественное шествие, как консула, облаченного в тогу с пурпурной каймой, предшествуемого ликторами. Они упрекали его в гордыне, жестокости и даже – так ненавистны предатели – в вероломстве. Прим защитил его от оскорблений и отправил к Веспасиану, который из политических соображений принял его благосклонно, но не дал никакой должности. Впоследствии мы увидим, что у него были веские причины не доверять ему.

До этого момента Прим покрыл себя славой. Своей расторопностью, энергией, храбростью и умелым руководством он начал и завершил войну; ведь его победа над восемью германскими легионами и взятие Кремоны решили спор между Вителлием и Веспасианом. Остальное не представляло трудностей и стало естественным и как бы неизбежным следствием этого первого блистательного подвига; но разграбление Кремоны сильно запятнало репутацию победителя.

В тот самый момент, когда город сдался, солдаты, задумавшие его разграбление, бросились убивать жителей; их остановили лишь мольбы командиров. Прим, созвав обе армии, осыпал победителей похвалами, а к побеждённым проявил милосердие и доброту, но о Кремоне не сказал ни слова. Это молчание многое значило для войска, в котором жажда добычи подогревалась старой ненавистью и множеством обид. Кремонцев считали сторонниками Вителлия ещё со времён войны с Отоном. Мысль эту подтверждал и выбор Цецины, который после победы устроил в их городе гладиаторские игры. Когда по приказу тринадцатый легион готовил это зрелище, кремонцы, как это свойственно горожанам, язвительно насмехались над солдатами, тогда побеждёнными, а ныне победителями. Кремона вновь стала театром войны: жители снабжали воинов Вителлия провиантом во время битвы; женщины даже участвовали в сражении, выходя на поле боя, и некоторые были убиты. Все эти обиды разжигали гнев солдат, а богатства колонии, казавшиеся ещё больше из-за ярмарки, разжигали их алчность.

Возможно, Приму было бы трудно спасти Кремону, даже если бы он захотел. Но он не приложил к этому никаких усилий; более того, неосторожная шутка, слетевшая с его уст, была истолкована как приказ поджечь город. Войдя в баню, чтобы смыть кровь, он нашёл воду слишком холодной, пожаловался и добавил: «Но скоро она достаточно нагреется». Эти слова запомнили, и вся ненависть за пожар Кремоны обрушилась на него – тем более что его положение и слава привлекали все взгляды, затмевая его соратников. Хотя город уже горел.

Сорок тысяч вооружённых солдат ворвались в него как враги, а ещё больше было слуг – толпы ещё более опасной, чем сами воины, склонной к разнузданности и жестокости. Ни возраст, ни звание не спасали от смерти или издевательств, хуже самой смерти. Старых женщин и дряхлых стариков, жалкую добычу, тащили и уводили для забавы. Молодые женщины вызывали схватки между похитителями, которые вырывали их друг у друга, а затем, не поделив, сходились врукопашную и убивали друг друга. Те, кто уносил деньги или храмовые сокровища, сталкивались с алчными товарищами, которые убивали их, чтобы завладеть добычей. Некоторые, пренебрегая тем, что лежало на виду, искали богатых горожан, подозревая, что те спрятали свои богатства, и пытали их, выведывая тайники. С факелами в руках они грабили дома и храмы, а затем, ради потехи, бросали в них горящие головни. Поскольку армия состояла из разных народов – римлян, союзников, чужеземцев – при таком различии нравов, обычаев и законов то, что для одних было преступлением, для других казалось дозволенным, и ничто не ускользало от всевозможных проявлений жадности. Четыре дня Кремона кормила эту обезумевшую толпу. Было уничтожено всё – и священное, и мирское. Лишь храм богини Мефитис [7], находившийся за городом, уцелел в пламени – защищённый, как пишет Тацит, своим расположением или покровительством божества. Говорят, что в этом разгроме и двух предшествующих сражениях погибло пятьдесят тысяч побеждённых. Иосиф [8] оценивает потери Прима в четыре тысячи пятьсот человек, включая офицеров.

Так была разрушена Кремона, на двести восемьдесят седьмом году своего существования. Римляне основали её в первый год Ганнибаловой войны, как упоминалось в Истории Республики. Удобное расположение и плодородные земли привлекли множество жителей из окрестностей, и город процветал. Его судьба была необычной: иностранные войны его щадили, но в гражданских он страдал – был разорён триумвирами за верность защитникам свободы и разрушен Примом, сражавшимся за Веспасиана.

Однако город оправился от катастрофы. Прим, испытывая стыд и желая смягчить упрёки, сыпавшиеся на него со всех сторон, издал указ, запрещающий обращать кремонцев в рабство, поскольку народы Италии отказывались покупать таких рабов. Те, кто захватил пленных, не имея возможности ни оставить их, ни продать, проявили такую жестокость, что предпочли убить их. Эта чудовищная бесчеловечность заставила родных и друзей несчастных пленников тайно выкупать их. Так в короткое время кремонцы собрались вновь: любовь к родине оживила их среди печальных развалин, которые оставались им дороги; и, поощряемые Веспасианом, они не только отстроили дома, но и самые богатые среди них взяли на себя расходы по восстановлению храмов и общественных зданий.

Прим не мог долго оставаться у стен разрушенного города, окрестности которого были заражены кровью и трупами, и отошёл на три тысячи шагов. Его первой заботой был сбор разбежавшихся в панике солдат побеждённых легионов. Поскольку война ещё не закончилась и можно было опасаться волнений с их стороны, он решил не оставлять их в Италии и распределил по разным районам Иллирии, провинции, преданной Веспасиану.

Затем он отправил гонцов в Испанию и Британию с известием о своей победе. В Галлию и Германию послал двух офицеров – Юлия Калена, эдуя, и Альпина Монтана, тревера, которые, сражаясь за Вителлия при Кремоне, могли засвидетельствовать плачевное состояние дел этого императора. Одновременно он позаботился о тщательной охране альпийских перевалов, опасаясь, что из Германии могут прийти подкрепления для побеждённой стороны.

Прим, без сомнения, заслуживал своих успехов благодаря энергии своего мужества и всем качествам великого полководца: но отчасти он был обязан ими глупой бездеятельности Вителлия, который, отправив сначала Цецину, а затем Валента, старался забыть в роскоши и удовольствиях тревоги войны. Он не думал ни о заготовке провианта, ни о пополнении арсеналов, ни о том, чтобы ободрить оставшиеся при нём войска своими увещеваниями и поддерживать их в боевой готовности постоянными упражнениями: он даже не заботился о том, чтобы показываться на глаза. Прячась в рощах своих садов и подобно тем жалким животным, которых откармливают в темноте и которые, пока им дают корм, остаются неподвижными и словно оцепеневшими под кровлей, он жил без всякой заботы: прошлое, настоящее, будущее – ничто его не трогало, кроме еды и питья.

Пока он предавался этой животной праздности в парке Ариции, он узнаёт об измене Бальбы и морских сил Равенны. Этот первый удар, начавший пробуждать Вителлия от его летаргии, вскоре был усилен вторым. Он получил известие о предательстве Цецины, которое повергло бы его в сильнейшую тревогу, если бы тот же гонец не сообщил, что изменник закован в цепи. В этом последнем событии было смешение добра и зла, тревоги и радости; и взгляды Вителлия были так коротки, душа его так склонна к вялой беспечности, что радость возобладала в его уме. Он возвращается в Рим с триумфом и в многочисленном собрании, созванном по его приказу, осыпает похвалами верность солдат: он смещает одного из двух префектов претория, П. Сабина, ставленника Цецины, приказывает заковать его и назначает на его место Альфена Вара.

Затем он явился в сенат, где произнёс речь в самом высокопарном стиле. Сенаторы ответили ему изысканными лестными